Утро всегда наступает внезапно. Но это было не утро.
Сквозь плотную вату забытья пробивается мерзкий писк - мониторы, чтоб их. Этот звук Роуди не спутает ни с чем: слишком часто слышал его то в лабораториях Старка, то в лазаретах после очередной передряги. Сейчас он режет по мозгам тупым скальпелем без анестезии.
Веки будто свинцом налиты. С трудом разлепил. Первое, что увидел - мутный зеленоватый свет. И стекло прямо перед носом. Много стекла.
Колба. Он в гребаной колбе.
Бам. Бам. Пара ударов кулаком - конструкция даже не дрогнула. Надежно, сволочи. Быстрый осмотр: пристегнут ремнями за грудь и пояс, но руки-ноги свободны. Уже что-то.
Оглядел помещение. Лаборатория. Стерильно, бело, воняет больничкой. Рядом еще несколько колб - пустые. Только бурые разводы на полу, похожие на... нет, не думать об этом. Сосредоточиться. Первое правило: оценить угрозу, найти выход, вспомнить, как сюда вляпался.
И только Джеймс подумал про выход - стекло поехало вверх. Просто взяло и открылось. Воздух стал легче, хотя дышать по-прежнему тяжело. В колбе, похоже, была своя атмосфера, и без нее организм вспомнил, что такое нормальный кислород.
Пальцы слушаются плохо, но ремни Роудс расстегнул. Вывалился на белоснежный пол - грация, конечно, как у подбитого «Хамви». Ноги не держали, тело словно сутки в бетоне лежало. Знакомое чувство: так бывает, когда броня перегружает нервную систему, но тут он без брони. Или...
Стоп. А где броня? Этот вопрос вдруг прошил холодом. Военная машина - это не просто костюм. Это часть Роудса, его щит и меч. Если они сняли с него костюм... Черт.
Ладно, потом. Сначала - база.
Опираясь на тумбы с пробирками и бумагами, кое-как поднялся. Голова гудела, будто внутри поселился отбойный молоток. Попытался выцепить хоть что-то из памяти. Кэрол... да, Кэрол была рядом. Какое-то выступление ООН, но не в шикарном просторном зале, а грязном ангера. Роудс хорошо помнил запах моторного масла и резины – ни с чем несравнимая ностальгия. Тахионная аномалия. Норвегия. Роксон. Сроки горят. Они собирались что-то сделать... что-то безумное.
— Безумное... — вырвалось хрипом. Голос — как у раненого медведя, а не полковника ВВС. Горло драло так, будто он пару часов орал. Или ему в горло пихали наркоз без толковой анестезии. Вариантов масса, и все дерьмовые.
Дальше - тишина, которую разорвал грохот. И стон. А потом чей-то сдавленный голос: «Тут кто-то есть?».
— Я хотел задать тот же вопрос, — пробурчал под нос. Голос все еще хрипит, но внутри уже щелкнул тумблер: работаем.
Ноги еле волок, так что стены и тумбы становятся костылями. Джеймс двигался на звук. В голове прокручиваются варианты: плен, эксперименты, очередные придурки с комплексом бога. Бывало уже. Со скруллами было хуже. С Кангом — веселее. Но сейчас он без брони, без связи и без памяти - хуже не придумаешь.
Дверь передо ним открывается сама, мигнув зеленым. Навороченная система, явно не армейский ширпотреб.
За дверью - парень на полу. Смотрит на меня мутными глазами.
Роудс всматривается в его лицо, и где-то в глубине черепа что-то дергается. Смутное знакомое чувство.
— Я тебя... знаю? — выдавливает, морщась и потирая лицо. Мигрень накатывает волной. — Твою мать, голова гудит как после похмелья, только хуже. Нихрена не помню… Но, если ты тоже здесь — значит, либо мы оба в дерьме, либо ты часть этого дерьма. Давай-ка для начала разберемся, кто ты и что последнее помнишь.

Детали ускользали, но сейчас стали более явными. И не менее дерьмовыми - хотя куда уж больше.
Еще одна комната. Те же белые стены, белый пол, стерильная до зубовного скрежета чистота. Только теперь без тумб и склянок. Зато с парнем, который висит вверх ногами на какой-то медицинской койке. Зафиксирован по рукам, ногам и торсу, будто особо опасного держат.
И прожектор. Огромный, сука, прожектор, бьющий ему прямо в лицо. Парень морщится, щурится, но даже отвернуться не может. Джеймс сам на этот свет глянул и глаза заныли. Военная Машина без брони оказывается уязвим даже к лампочке. Смешно.
Подошел, ткнул кнопку на корпусе - свет погас. Приглушенное потолочное освещение теперь кажется почти сумраком. Зрение адаптируется, и Роудс наконец видит картину целиком.
А картина та еще.
Резиновая трубка тянется от руки парня к стеклянной бутылке. Бутылка наполовину полна. Красным. Свежим. Хотя снизу начинает багроветь. Давно капает…
— Они сцеживали тебя, как донора, — говорит вслух скорее себе, чем ему. Пальцы уже ощупывают ремни - крепкие, медицинские, не армейские. Дорогая фиксация. Кто-то потратился на оборудование.
Парень тем временем говорит. Что-то про ЧП, про ООН. Слова пробиваются сквозь гул в голове Роудса, цепляются за знакомые контексты.
— Про ЧП помню, — перебивает в какой-то момент, говорит хрипловато, горло-то еще осипшее. — Я тоже от ООН. Значит, в одной лодке, приятель.
Смотрит ему в глаза. Красные, кстати. Растерян, дезориентирован, но держится.
— Меня Джеймс зовут. Джеймс Роудс. Это чтоб ты знал: тебя сейчас вытащит тот, кто умеет вытаскивать. Так, не дергайся. Хотя ты и не особо можешь.
Достает иглу из его руки. Аккуратно, но быстро - дернул, отбросил в сторону. Трубка с глухим стуком падает на пол. Бутылка с кровью качается, но не падает. И хрен с ней.
Ремни на ногах поддаются - защелки простые, не электроника. На руках тоже. Парень обвисает.
— Держись, сейчас будет финал.
Последний ремень - на торсе. Джеймс расстегнул и тут же отошел в сторону. Он не супергерой, ловящий падающих людей. Он тот, кто вытаскивает из передряг, а дальше - давай как-нибудь сам, приятель.
Парень грузно валится на пол. Живой, дышит. Уже победа.
— Ну ты как, в поряд...
Нога обо что-то уперлась. Мягкое, но плотное. Джеймс хватается за стену, чтоб не навернуться - равновесие все еще хреновое, ноги ватные. Смотрит вниз.
Тело.
Труп.
Сколько крови должно вытечь, чтоб человек стал таким бледным, таким... пустым?
Крови вокруг него налито как с двух людей. Или Джеймсу так кажется.
— Motherfucker...
Выдавливает сквозь зубы. Трёт ладонью лоб, пытаясь унять пульсацию в висках. Память не дает имен, не дает лиц, но дает знание: он видел такое не раз. В горячих точках, в разбитых госпиталях, после набегов тех, кому плевать на Женевскую конвенцию.
Переводит взгляд на парня.
— Если ООН созвало, то там же было много людей? — спрашивает хрипло. — Знаешь этого?
Ответ почти не слушает - мозг уже щелкает тумблерами. Оценить угрозу. Найти выход. Понять, почему они живы, а этот - нет. И главное: где его броня и как скоро сюда явятся те, кто это устроил.
Оглядывает комнату еще раз. Белые стены. Белый пол. Бледное, как смерть, тело в углу.
— Да что это за хреново место, — бормочет себе под нос. И уже громче, парню: — Вставай, если можешь. Нам надо валить.

Джеймс привычно, по-военному осматривает комнату. Белые стены, стерильный потолок, медицинское оборудование. Ничего… личного. Ничего, что выдавало бы хозяев или хотя бы работников. Никаких записок, блокнотов, рамок с фотографиями, заметок, даже канцелярии не видно. Только труп, парень и он.
Подошел ближе к телу. Привычка — не думать, просто двигаться. Делать хоть что-то вместо того, чтобы пытаться найти смысл. Сначала лучше найти выход. Он не знает, кто или что стоит за происходящим. Не знает, сколько у него – или них, если парень-донор согласится и сможет идти за ним – времени.
Проверяет карманы трупа. В одном — пусто, во втором... Пластиковая карта. Белая, с магнитной полосой. На лицевой стороне — логотип, который он узнает, даже если бы его били током. Наверное, все потому, что его слишком часто били током. Или потому, что таких контор, от которых кровь в жилах стынет, было на его веку слишком много.
— Алкемакс, — произносит вслух. Голос хрипит, но теперь звучит тверже. — Ну да, почему бы не вляпаться… Не помнишь, были на встрече ООН от них кто-то? Может, этот доходяга из их представителей.
В карте чип. Первый уровень доступа. Маловато, но лучше, чем ничего.
Роудс встает, поворачивается к парню. Тот стоит, опираясь на стол, белый как простыня. Мигель. О'Хара. Из «Паркер Индастриз». В голове что-то щелкает.
— Ты, значит, от Паркера, — говорит, опуская глаза, разглядывая карту. — А я — полковник ВВС. И Воитель. Без брони звучу не так угрожающе. Но на что-то годен без нее.
Подходит ближе, показывает карту. Мигель работает в конкурирующей корпорации, должен знать.
—Твоя фирма с ними конкурирует, я правильно помню? Генетические эксперименты, клонирование, «улучшение человека», — смотрит на труп у стены. — Или они нашли способ «добывать материал», или попали под раздачу. Как мы.
Убирает карту в карман медицинских штанов. Оглядывает комнату еще раз.
— У них здесь должна быть система уровней. Первый уровень — это что-то вроде рядового персонала. Но нам нужно найти выход, а для этого — понять, где мы. И где моя броня.
Смотрит на Мигеля. Он шатается, но держится.
— Ты в состоянии идти? Потому что, если здесь есть камеры – а что-то мне подсказывает, что они здесь есть — они уже знают, что мы проснулись. И, возможно, уже кого-то направили к нам.

Роудс слушает, а в голове сами собой щелкают слайды с информацией из картотеки.
Рокксон — корпоративные войны, нефтяные вышки, грязные сделки. Хаммер — дешевые подделки под оружие Старка. Эдж Тэкнолоджис — прикрытие для офшоров А.И.М., тех самых ребят в желтых костюмах, которые считают, что этика — это всего лишь рекомендация. Рэнд — тут сложнее, Рэнды обычно держатся в стороне от такого дерьма, но, если замешаны… Старк — его сердце пропускает удар, но он тут же гасит эмоцию. Его имя давно воруют все кому не лень. Можно сказать, что сам Роудс от Старка, но это неважно. Все это — мусор. Знания, которые сейчас ничего не решают.
— Знаю я их всех, — коротко бросает Джеймс, не оборачиваясь. — Только нам от этого знания не легче. Мы без брони, без оружия, в медицинских подштанниках, и кто-то явно хотел использовать нас как расходный материал. Потом разберемся, кто виноват. Сначала надо живыми выбраться.
Он делает шаг к стене, которую раньше не заметил. Там едва заметный шов — дверь, вписанная в панели так, чтобы не бросаться в глаза. Джеймс прижимает ладонь, прикладывает карту доступа – создается ощущение, что он гладит стену. Наконец раздается едва слышный писк, дверь поддается.
Толкает створку.
Коридор.
Света нет, только тусклое серое марево откуда-то сзади. Глаза быстро привыкают, и то, что он видит, заставляет нахмуриться.
Цветочные обои. Лепнина на потолке. Деревянные дверные наличники, какие он последний раз видел в старых фильмах про больницы. Все выцвело, кое-где заметна общая потрепанность. Воздух спертый, пахнет пылью и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Но запах – едва-едва, почти на грани нюха.
В конце коридора, метрах в двадцати, мигает красный свет. Ритмично, как маячок. Это явно что-то из системы оповещения, но оповещения о чем?
Джеймс идет туда. Ноги все ещё плохо слушаются, так что он нет-нет, да придерживается рукой о стену. Но с каждым шагом становится легче. Тело вспоминает, что такое двигаться.
Он толкает дверь, из-под которой пробивается пульсирующее алое сияние.
Помещение — что-то вроде сестринского поста. Все изолировано: никаких лишних предметов, никаких острых углов. Тяжелое стекло, за которым когда-то сидела медсестра, сейчас пусто. На столе — только переговорное устройство без ответа и стопка бумаг.
И пол.
На полу, в луже уже засохшей темной крови, лежит тело. Белый халат, намокший в районе груди. Лица не видно — человек упал ничком, и голова повернута неестественно.
Джеймс не тратит время на эмоции. Он опускается на корточки, осторожно переворачивает тело за плечо — мертвое, холодное, давно. На груди — рваная рана, три когти. Не от пули, не от ножа. Что-то более... мощное. И Роудс уже такое видел. Только голова отказывается говорить, где.
Рядом с рукой — листок. Джеймс поднимает его. Бумага в пятнах бурого, пальцы пачкаются. Почерк торопливый, но разборчивый.
«Носитель 071 демонстрирует генетический потенциал выше расчетного. Носитель 072 – стандартные величины. По 071 приказ только собирать данные, поэтому 072 в работе. Первая реакция - поглощение нестабильно. Требуется повторная фаза культивации. Если не сработает — перейти к прямому извлечению. Регенеративные способности митохондрий...»
Дальше неразборчиво — клякса крови перекрывает строчки.
Джеймс сжимает бумагу в кулаке.
— Генетический потенциал, — цедит сквозь зубы. — Ну зашибись.
Он выпрямляется, убирает записку в карман вместе с картой доступа. Коротко оглядывает помещение: нет ли оружия, инструментов, хоть чего-то, что можно использовать. Пусто. Все вычищено, как в тюремной камере. Только пара огрызков карандашей.
— Ладно, — говорит он себе. — Тогда будем искать выход. А по пути найдем тех, кто это устроил, и зададим им пару вопросов.
Он поворачивается к выходу из сестринской, смотрит в темный коридор, где вдалеке видна старая люстра, которая тускло освещает часть уже другого коридора. Значит, там есть еще помещения.
А еще это значит, что тут есть электричество.
Роудс осматривается, находит выключатель и щелкает. Свет загорается – и над ним, в сестринском посту, и в коридоре, откуда он пришел.
Джеймс делает шаг в коридор, на ходу оглядывая пол в поисках следов. Грязь, потеки, засохшая кровь. Следы борьбы, но без оружия.
- Охрененно, - мрачно заключает и снова возвращается на пост. Осматривает помещение внимательно, пристально. Открывает все ящики, что не заперты, а затем принимается за те, где очевидно нужно «приложить силу». Вообще там нужен ключ, но зачем?
Выломав пару таких ящиков, Роудс высыпает найденное на стол. Отвертка, гаечный ключ, пара пустых инъекторов, какие-то колбы с зеленой жидкостью.
- Не густо, но хоть что-то, - Джеймс ворчит, берет гаечный ключ, примеряется к нему. Не пистолет и даже не УЗИ, но проломить кому-то череп – пойдет. Почему-то он не питает иллюзий относительно того, что тут можно найти. Как не питает иллюзий о том, что драться не придется.
Когда ты попадаешь в жопу, вроде этой, то драться – не выбор, а обязательная опция.

Джеймс быстро сгребает все со стола. Отвертка — в карман медицинских штанов, там же колбы с зеленой жидкостью — черт знает что, но вдруг пригодится. Гаечный ключ зажимает в правой руке. Тяжесть приятная, надежная. Не «беретта» и не репульсор, но кости ломает исправно.
Иллюзия безопасности. Он прекрасно это понимает. Но сейчас и иллюзия лучше, чем ничего.
На слова, которые произносит Мигель, Джеймс только хмыкает краем рта. Качает головой. Невесело так. Шутники эти, вечно пытаются «разрядить обстановку», чем выдают собственную близость к нервному срыву.
— Думаю, у них случился «непредвиденный инцидент», — голос звучит глухо, но ровно. — Трупы в лаборатории, сам знаешь, плохой знак. Что-то вырвалось на свободу. И это что-то вполне может прийти за нами.
Он не успевает договорить.
Звук. Сбоку, из коридора, оттуда, где красный свет мигает за поворотом. Что-то большое скребется по полу. И по стенам. Царапает, тяжело дышит.
А потом гаснет свет. Весь. Кроме аварийного — того самого красного, пульсирующего, которое теперь кажется еще более зловещим.
— За мной, быстро! — команда шепотом, но без паники.
Джеймс не думает. Он хватает Мигеля за локоть рывком, не спрашивая, и тащит за железные комоды, которые стоят у дальней стены. Спиной чувствует, как пространство за их спинами меняется.
Треск. Хруст перегородки.
Существо вваливается в сестринский пост, ломая тонкую стену, как картон.
Джеймс видит его из-за укрытия. Гуманоид. Нет… Нечто, что было человеком. А теперь это тварь, иллюстрирующая эффект зловещей долины. Гипертрофированный, с неестественно широкими плечами и длинными руками, которые волочатся почти до пола. Огромные глаза затянуты бельмом — катаракта, полная слепота. Тварь не видит, но рычит, поводя головой из стороны в сторону. Принюхивается.
— ... ну заебись, — одними губами.
Иллюзия безопасности заканчивается здесь.
Джеймс перехватывает гаечный ключ поудобнее, ногой поддевает стоящую рядом железную каталку — ту самую, с погнутыми колесами. И со всей силы толкает ее в ноги монстру.
— Пошел прочь, урод!
Металлический грохот. Каталка врезается твари под колени, та теряет равновесие, ревет — оглушительно, так, что закладывает уши.
Джеймс не ждет. Он выскакивает из-за укрытия, сокращает дистанцию за два шага и бьет монтировкой по коленной чашечке. Точно. Со всей силы, какую только могут выдать все еще ватные руки и ноги.
Кость хрустит под железом. Тварь заходится в визге, слепо молотит руками, пытаясь нащупать обидчика. Почти достает — воздух свистит у самого лица.
А потом монстр делает бросок. Туда, где они только что сидели.
В железные комоды.
Лязг, треск, искры от удара. Если бы они остались там — их бы размазало по стене.
— Ходу! Ходу! — кричит Джеймс, хватая Мигеля за шкирку и таща за собой. Плевать на боль в руках, плевать на слабость — адреналин делает свое дело.
Они бегут по коридору. Красный свет мигает где-то сзади, но здесь, дальше по коридору, неожиданно горит обычный, желто-белый. Тусклый, старый, но свет.
Монстр преследует. Топает, рычит, скребется.
Но потом — резкий, пронзительный визг. Боль. Тварь натыкается на границу света, и ее кожа начинает дымиться. Она шарахается назад, заслоняя морду руками, и с утробным стоном лезет вверх — в огромную дыру в потолке, которую Джеймс замечает только сейчас. Края рваные, арматура торчит наружу.
Шум затихает.
Джеймс останавливается. Дышит тяжело, часто. Сердце колотится где-то в горле.
— Черт... это было близко, — выдыхает, опуская монтировку.
Кап. Кап. С нее капает черная жирная жижа. Кровь этой твари.
Он оглядывается.
Они стоят в другом коридоре. Свет здесь горит ровно, хотя и тускло. По бокам — двери с табличками: «Приемная», «Кабинет 3», «Комната персонала». Типичные врачебные кабинеты, только старые, обшарпанные. Из тех времен, когда психиатрические больницы были похожи на тюрьмы.
Джеймс поворачивается к Мигелю. Кивает коротко.
— Надо осмотреться. Здесь должны быть карты, документы, ключи. Или хотя бы аптечка. Пошли, держись ближе.
Он сжимает гаечный ключ и первым шагает к ближайшей двери.