Утро всегда наступает внезапно. Но это было не утро.
Сквозь плотную вату забытья пробивается мерзкий писк - мониторы, чтоб их. Этот звук Роуди не спутает ни с чем: слишком часто слышал его то в лабораториях Старка, то в лазаретах после очередной передряги. Сейчас он режет по мозгам тупым скальпелем без анестезии.
Веки будто свинцом налиты. С трудом разлепил. Первое, что увидел - мутный зеленоватый свет. И стекло прямо перед носом. Много стекла.
Колба. Он в гребаной колбе.
Бам. Бам. Пара ударов кулаком - конструкция даже не дрогнула. Надежно, сволочи. Быстрый осмотр: пристегнут ремнями за грудь и пояс, но руки-ноги свободны. Уже что-то.
Оглядел помещение. Лаборатория. Стерильно, бело, воняет больничкой. Рядом еще несколько колб - пустые. Только бурые разводы на полу, похожие на... нет, не думать об этом. Сосредоточиться. Первое правило: оценить угрозу, найти выход, вспомнить, как сюда вляпался.
И только Джеймс подумал про выход - стекло поехало вверх. Просто взяло и открылось. Воздух стал легче, хотя дышать по-прежнему тяжело. В колбе, похоже, была своя атмосфера, и без нее организм вспомнил, что такое нормальный кислород.
Пальцы слушаются плохо, но ремни Роудс расстегнул. Вывалился на белоснежный пол - грация, конечно, как у подбитого «Хамви». Ноги не держали, тело словно сутки в бетоне лежало. Знакомое чувство: так бывает, когда броня перегружает нервную систему, но тут он без брони. Или...
Стоп. А где броня? Этот вопрос вдруг прошил холодом. Военная машина - это не просто костюм. Это часть Роудса, его щит и меч. Если они сняли с него костюм... Черт.
Ладно, потом. Сначала - база.
Опираясь на тумбы с пробирками и бумагами, кое-как поднялся. Голова гудела, будто внутри поселился отбойный молоток. Попытался выцепить хоть что-то из памяти. Кэрол... да, Кэрол была рядом. Какое-то выступление ООН, но не в шикарном просторном зале, а грязном ангера. Роудс хорошо помнил запах моторного масла и резины – ни с чем несравнимая ностальгия. Тахионная аномалия. Норвегия. Роксон. Сроки горят. Они собирались что-то сделать... что-то безумное.
— Безумное... — вырвалось хрипом. Голос — как у раненого медведя, а не полковника ВВС. Горло драло так, будто он пару часов орал. Или ему в горло пихали наркоз без толковой анестезии. Вариантов масса, и все дерьмовые.
Дальше - тишина, которую разорвал грохот. И стон. А потом чей-то сдавленный голос: «Тут кто-то есть?».
— Я хотел задать тот же вопрос, — пробурчал под нос. Голос все еще хрипит, но внутри уже щелкнул тумблер: работаем.
Ноги еле волок, так что стены и тумбы становятся костылями. Джеймс двигался на звук. В голове прокручиваются варианты: плен, эксперименты, очередные придурки с комплексом бога. Бывало уже. Со скруллами было хуже. С Кангом — веселее. Но сейчас он без брони, без связи и без памяти - хуже не придумаешь.
Дверь передо ним открывается сама, мигнув зеленым. Навороченная система, явно не армейский ширпотреб.
За дверью - парень на полу. Смотрит на меня мутными глазами.
Роудс всматривается в его лицо, и где-то в глубине черепа что-то дергается. Смутное знакомое чувство.
— Я тебя... знаю? — выдавливает, морщась и потирая лицо. Мигрень накатывает волной. — Твою мать, голова гудит как после похмелья, только хуже. Нихрена не помню… Но, если ты тоже здесь — значит, либо мы оба в дерьме, либо ты часть этого дерьма. Давай-ка для начала разберемся, кто ты и что последнее помнишь.

Детали ускользали, но сейчас стали более явными. И не менее дерьмовыми - хотя куда уж больше.
Еще одна комната. Те же белые стены, белый пол, стерильная до зубовного скрежета чистота. Только теперь без тумб и склянок. Зато с парнем, который висит вверх ногами на какой-то медицинской койке. Зафиксирован по рукам, ногам и торсу, будто особо опасного держат.
И прожектор. Огромный, сука, прожектор, бьющий ему прямо в лицо. Парень морщится, щурится, но даже отвернуться не может. Джеймс сам на этот свет глянул и глаза заныли. Военная Машина без брони оказывается уязвим даже к лампочке. Смешно.
Подошел, ткнул кнопку на корпусе - свет погас. Приглушенное потолочное освещение теперь кажется почти сумраком. Зрение адаптируется, и Роудс наконец видит картину целиком.
А картина та еще.
Резиновая трубка тянется от руки парня к стеклянной бутылке. Бутылка наполовину полна. Красным. Свежим. Хотя снизу начинает багроветь. Давно капает…
— Они сцеживали тебя, как донора, — говорит вслух скорее себе, чем ему. Пальцы уже ощупывают ремни - крепкие, медицинские, не армейские. Дорогая фиксация. Кто-то потратился на оборудование.
Парень тем временем говорит. Что-то про ЧП, про ООН. Слова пробиваются сквозь гул в голове Роудса, цепляются за знакомые контексты.
— Про ЧП помню, — перебивает в какой-то момент, говорит хрипловато, горло-то еще осипшее. — Я тоже от ООН. Значит, в одной лодке, приятель.
Смотрит ему в глаза. Красные, кстати. Растерян, дезориентирован, но держится.
— Меня Джеймс зовут. Джеймс Роудс. Это чтоб ты знал: тебя сейчас вытащит тот, кто умеет вытаскивать. Так, не дергайся. Хотя ты и не особо можешь.
Достает иглу из его руки. Аккуратно, но быстро - дернул, отбросил в сторону. Трубка с глухим стуком падает на пол. Бутылка с кровью качается, но не падает. И хрен с ней.
Ремни на ногах поддаются - защелки простые, не электроника. На руках тоже. Парень обвисает.
— Держись, сейчас будет финал.
Последний ремень - на торсе. Джеймс расстегнул и тут же отошел в сторону. Он не супергерой, ловящий падающих людей. Он тот, кто вытаскивает из передряг, а дальше - давай как-нибудь сам, приятель.
Парень грузно валится на пол. Живой, дышит. Уже победа.
— Ну ты как, в поряд...
Нога обо что-то уперлась. Мягкое, но плотное. Джеймс хватается за стену, чтоб не навернуться - равновесие все еще хреновое, ноги ватные. Смотрит вниз.
Тело.
Труп.
Сколько крови должно вытечь, чтоб человек стал таким бледным, таким... пустым?
Крови вокруг него налито как с двух людей. Или Джеймсу так кажется.
— Motherfucker...
Выдавливает сквозь зубы. Трёт ладонью лоб, пытаясь унять пульсацию в висках. Память не дает имен, не дает лиц, но дает знание: он видел такое не раз. В горячих точках, в разбитых госпиталях, после набегов тех, кому плевать на Женевскую конвенцию.
Переводит взгляд на парня.
— Если ООН созвало, то там же было много людей? — спрашивает хрипло. — Знаешь этого?
Ответ почти не слушает - мозг уже щелкает тумблерами. Оценить угрозу. Найти выход. Понять, почему они живы, а этот - нет. И главное: где его броня и как скоро сюда явятся те, кто это устроил.
Оглядывает комнату еще раз. Белые стены. Белый пол. Бледное, как смерть, тело в углу.
— Да что это за хреново место, — бормочет себе под нос. И уже громче, парню: — Вставай, если можешь. Нам надо валить.